Интервью с Евгением Фельдманом для АиФ

Газета «АиФ в Омске» взяла интервью у поэта-переводчика Евгения Фельдмана.

FeldmanОдна треть наследия Редьярда Киплинга-поэта, две трети Роберта Бернса, половина творчества Джона Китса и ещё много разных авторов — все они были переведены нашим земляком и выпущены ведущими книжными издательствами России и Украины.

40 лет Евгений Фельдман занимается переводами англо-шотландской поэзии, но ни разу не был ни в Англии, ни в Шотландии. И свою первую книгу он издал за собственные деньги, взятые в долг. Три тысячи экземпляров по скромной цене 65 копеек за книгу. Оставшиеся от первого тиража две сотни книг Фельдман до сих пор хранит как бесценную реликвию.

Нецензурно, но со вкусом

— Как сегодня обстоят дела с качеством переводной литературы, которую мы читаем? Говорят, среди молодых переводчиков развелось много халтурщиков.

— Сейчас время такое — много пены. Можно хорошо знать язык, но из текста надо уметь извлекать поэзию. Чтобы произведения воспринимались не как перевод, а как оригинальные тексты. А это умеют немногие. Те, кто делает не книги, а деньги, об этом не думают. Скажу о себе: я «выхварываю» каждую строчку, потому что знаю: за меня это переписывать не станет никто. Как сделаю, так «уйдёт» и останется. Навсегда.

— А нецензурная лексика в нынешних «модных книжках» — это нормально?

— Всё должно быть в меру. Например, переводя Роберта Бернса, я совершенно спокойно употребляю нецензурную лексику, даже выставляю её на рифму. Просто это надо делать умело, со вкусом. В Англии во второй половине XVII века жил такой — Джон Уилмот, второй граф Рочестер. У него есть несколько немногочисленных, но крайне нецензурных вещей. И когда я с этим столкнулся, то специально звонил в Москву переводчику Евгению Витковскому и спрашивал: как всё это передавать? Начну искать замену — потеряю автора. Он сказал: как есть, так и переводи. Меня всегда ведёт автор, и нецензурная речь — как дополнительная краска на палитре художника.

— Может, стоило бы снова книжную цензуру ввести?

— Нет, я бы не хотел, чтобы эти времена вернулись.

Без варварства

— Вы бы взялись за перевод массовой литературы?

— Я был бы счастлив! Литература, рассчитанная на массового читателя, будет всегда. Свои Дарьи Донцовы и Алексеи Бушковы жили и в XVIII, и в XIX веке. А литературу, которую многие относят к низкой, тоже надо уметь «делать» — редактировать. И в этом нет никакого варварства. Есть книги, которые написаны таким сложным для современного человека языком, что печатать их без обработки нет смысла. Тот же Даниэль Дефо со своим «Робинзоном Крузо» или Джонатан Свифт с «Путешествием Гулливера». Ведь люди, как правило, читают их не в идентичном переводе, а в пересказе.

— А чем эти книги так сложны для нас?

— У читателей нынешней эпохи иной темперамент. Тот, кто брал в руки книгу, например, Мэри Элизабет Бреддон, написавшей около ста романов, располагал массой свободного времени. То было чтение у камина, когда вокруг сновали любимые борзые, горничная услужливо спрашивала, не подбросить ли угольку… Такие читатели не на самолётах разъезжали, а в дилижансах, неспешно, с наслаждением. Просто с той поры скорости слишком изменились.

— Издатели ставят переводчикам условие из литературы на «троечку» сделать для читателя перевод на «отлично»?

— Есть проблема авторских прав, которые действуют на протяжении 70 лет после смерти автора. Поэтому когда я начал сотрудничать с Омским книжным издательством, сразу решил брать только такую литературу, которая, во-первых, не принесёт издательству убытков, и во-вторых, в отношении которой само время уже решило вопрос с авторскими правами. Так я сделал перевод «Пасынка фортуны» Рафаэля Сабатини. Мне пришлось убирать или искать замену всем неряшливым повторам, какие есть у Сабатини. К тому же во многих произведениях английских авторов очень бедная авторская речь: «он сказал», «она сказала». Когда я делаю свои тексты, то обязательно обогащаю эту речь: «отчеканил», «сказал надменно», «сказал сквозь зубы» и т.д. — по ситуации.

— Как вы считаете, время толстых книг ушло?

— Я бы повторился: таков темперамент нашей эпохи.

— Это пройдёт?

— Будущее окажется ещё более темпераментным.

Досье

Евгений Фельдман — член Союза российских писателей и Союза переводчиков России. Родился в Омске в 1948 году. За 40 лет перевёл свыше 55 000 стихотворных строк из англо-шотландской классической поэзии. В настоящее время московское издательство «Водолей Publishers» готовит юбилейную книгу избранных переводов Фельдмана. А в издательстве «Фолио» (Украина, Харьков) в переводе Фельдмана из печати вышла поэма Джона Китса «Эндимион» и подготовлен к печати сборник переводов из Роберта Бернса под названием «Былые времена».

Поэму «Эндимион» можно приобрести в книжных магазинах, сотрудничающих с издательством «Фолио», в интернет-магазине издательства и на «Озоне».

Также, с разрешения Евгения я напечатаю его перевод «Охоты на Снарка» Льюиса Кэролла.

Льюис Кэррол (1832-1898)

ОХОТА НА СНАРКА

ТРАЛИ-ВРАЛИ В ВОСЬМИ ФИНТАХ

ФИНТ ПЕРВЫЙ
ДОБРАЛИСЬ И ВЫСАДИЛИСЬ

«Мы – у Снарка в гнезде!» – Балабан проорал
И матросов на берег совлёк он.
Несмотря на аврал, он их бережно брал,
Подымал то за ус, то за локон.

«Мы – у Снарка в гнезде! Повторю и пройму
Ваши души на море и суше!
Мы – у Снарка в гнезде! Доверяйте всему,
Что вам трижды влагается в уши!»

Собрались до зари, до румяной зари:
Там Башмачник торчал долговязый,
Адвокат Балабол там пускал пузыри,
Что оценивал Брокер стремглазый;

Биллиардный Игрок, плутоватый факир,
Там давал плутовские сеансы,
Но за тысячу фунтов был нанят Банкир,
И финансы не пели романсы.

И еще был Бобёр, выплетавший узор
Сноровисто, форсисто, бобристо.
(Утверждал Балабан, что любой ураган
Разгоняет Бобёр кружевнисто.)

И еще там был некто, – он славу добыл,
Как не снилось месье Бонапарту,
Потому что он зонтик в порту позабыл,
Позабыл чемоданы и карту.

Позабыл он часы, позабыл несессер,
И случилось такое печальство,
Оттого что в порту легкомысленный сэр
Известить не изволил начальство.

Позабыл он одежду (однако, на нём
Было двадцать четыре жилета!),
Но, к несчастью, забыл свое имя притом
(А оно на него не надето!).

Кто-то крикнул: «Старик, причеши свой парик!»
Кто-то крикнул: «Едят тебя мухи!»
Кто-то весь изошёл на нервический крик,
Выражаясь в решительном духе.

Расцветающим днём и в глубокой ночи
Персонажа истории этой
Неприятели звали «Огарком Свечи»,
А приятели – «Старой Котлетой».

Но не раз Балабан говорил про него:
«И неловок, и мыслит неярко,
Но отвага его нам важнее всего
В предстоящей охоте на Снарка.

Он СНАРКотика видывал с глазу на глаз
И СНАРКошку – в глухом переулке.
СНАРКенштейна-медведя водил он не раз
По лесам на воскресной прогулке!»

Он представился: «Булочник» – предупредив,
Что печёт он одни лишь забранки.
(Но, увы, для таких обругальственных див
Не добудешь муки на стоянке!)

И еще был один – безнадежный болван,
Хулиган из семьи хулигана,
Но сказав: «Бедокур я, но всё ж – СНАРКоман!» –
Он сумел убедить Балабана.

И пришёл Бедокур, и неделю спустя
Он признался с ухмылкой на роже,
Что Бобров обожает губить не грустя,
И сказал Балабан – не без дрожи:

«Ах! Расстаться с единственным нашим Бобром,
Что у нас почитают, как брата,
Наши люди едва ль согласятся добром:
Слишком горестной будет утрата!»

Встрепенулся Бобёр, и рыданье исторг,
И сказал торопливо и жарко,
Что печальный сюрприз не искупит восторг
Предстоящей охоты на Снарка!

И Бобёр предложил, чтоб наглец, осуждён,
Перешел на отдельное судно.
Но сказал Балабан: «Если план утверждён,
Изменить диспозицию трудно:

Проведите посудину только одну,
Приключений натерпитесь адских,
Но с двумя непременно пойдете ко дну,
Не осилив трудов навигацких!»

Огорчился Бобёр, но в трагический день
Посоветовал Булочник другу:
«Не ходил бы ты лучше, мой милый, как тень,
А надел бы ты лучше кольчугу!»

Посоветовал также премудрый Банкир
На Фортуну забыть упованья
И на случай Весьма Непредвиденных Дыр
Заключить Договор Страхованья.

Миновала гроза, и не сгинул Бобер,
Но по числам нечётным и чётным,
Бедокура узрев, отворачивал взор
И в смущенье краснел безотчётном.

ФИНТ ВТОРОЙ
РЕЧЬ БАЛАБАНА

И молитву они вознесли в небеса,
Балабана прославили хором:
«Дурнопламенный вождь, наша честь и краса!» –
Разнеслось над великим простором.

«Ты отличную карту купил, Балабан,
Где земель не наляпаны пятна,
Но везде обозначен один океан.
Эта карта – любому понятна!»

«И Меркаторы – чушь, и Экваторы – чушь,
Параллели – везде одинаки», –
Объявил Балабан. А в ответ: «Капитан,
Это ж просто условные знаки!

Не болит голова находить острова, –
На борту ликовали матросы. –
Если карта, что лист, не заполнен и чист,
То какие быть могут вопросы?»

Отмечали они в эти бурные дни:
Уходя в океан беспредельный,
Не забрал Капитан репетир и секстан,
Но лишь колокол взял корабельный.

Посреди этих волн он загадок был полн,
И когда он кричал спозаранку:
«Лево-право руля через борт корабля!» –
Рулевой выпивал валерьянку.

И когда их бушприт задевал за корму,
И кораблик сгибало, как арку,
Говорил Балабан: «Разгибать ни к чему:
Всё идет не насмарку – наСНАРКу!»

Экипаж в такелаж привносил ералаш,
Паруса поднимались не к месту;
И маршрут был непрост, ибо курсом норд-ост
Отклоняло героев к норд-весту.

Но прошли эти дни, и приплыли они
В дикий край, что никем не заселен.
Этот край состоял из утёсов и скал,
Состоял из глубоких расселин.

И заметил начальник, что люди в тоске,
И запел он весёлые песни,
Челдобречика им начертил на песке,
Но они тосковали – хоть тресни.

Он им грог разливал – а народ завывал,
Он шутил – а матросы стонали.
И пошел с козырей покоритель морей:
Он им речь приготовил в финале.

И прокашлялся он, и сказал: «Никогда
Англичане не будут рабами».
(Так цитата приходит на ум иногда,
Неизвестно, какими судьбами.)

«Много месяцев долгих и долгих недель
Пребывали мы с вами в запарке,
Но в далеких морях среди чуждых земель
Мы – увы! – лишь мечтали о Снарке.

Много долгих недель, много тягостных дней
Нам Судьбина давала уроки,
Но того, кто нам ближе был всех и родней,
Мы не видели даже в намёке!

Чтоб ударов опять от Судьбины не ждать
И не ждать её скудных подарков,
Я сейчас до пяти вам хочу привести
Точных признаков истинных Снарков.

По порядку начну. Не мудрец, не дурак,
Порождая неясные мненья,
Он похож на чрезмерно зауженный фрак,
Что хранит запашок привиденья.

Это было – во-первых; сейчас – во-вторых:
Он опаздывать любит, нет мочи.
До обеда в постели лежит, не продрых,
А обедает – в сумраке ночи.

Он тяжёл на подъем; неуместны при нём
Анекдот и весёлая шутка,
Ибо, мрачен, угрюм, он молчит, тугодум,
Так молчит, что становится жутко.

И, в-четвертых, он пунктик имеет один:
Он – любитель купальных кабинок,
Помогающих (странный решил господин)
Оживленью природных картинок.

Честолюбье его не имеет границ,
Ибо он отличает пернатых,
Проходящих под общим названием «птиц»,
От «животных» (последнее – в-пятых).

Снарки нам никогда не приносят вреда,
Но Буджумы – такие созданья…» –
И умолк, и не смог он продлить монолог:
Бедный Булочник пал без сознанья!

ФИНТ ТРЕТИЙ
ЧТО СКАЗАЛ БУЛОЧНИК

Натирали горчицей макушку ему
(Был несчастный в сознанье нетвёрдом),
И втирали салат и петрушку ему,
И давали варенье с кроссвордом.

И пришел он в себя, и присел, и, когда
Захотел что-то вымолвить, бедный,
Закричал Балабан: «Тишина, господа!» –
И ударил в свой колокол медный.

И ни вздох, и ни стон здесь не вырвались вон,
Тишину довели до кондиций,
И печальный рассказ хлебобулочный ас
Начал в духе старинных традиций:

«А родился я в бедной, но честной семье…» –
«Ближе к делу! Пустая ремарка! –
Перебил Балабан. – Поспешите, болван:
В темноте мы не выйдем на Снарка!»

Молвил Булочник: «Я, дорогие друзья,
Сорок лет обитаю под солнцем,
И сегодня вдали от родимой земли
Становлюсь я заправским СНАРКонцем.

Милый дядюшка мой, как прощался со мной…» –
Но вмешалось начальство сурово:
«Дело – к ночи. Про дядь – неохочи мы знать!»
И ударило в колокол снова.

«Если Снарк – это Снарк, – мне мой дядя сказал, –
Раздобудь мне его – да поболе,
Ибо, – дядя сказал, – он хорош для кресал,
Для салата хорош – вместо соли.

Ты напёрстком сумеешь его поразить,
И надеждою пылкой, и вилкой,
Жел/дорожною акцией можешь грозить,
И обмылком, и злобной ухмылкой…» –

«А вот это – идея! – воскликнул опять
Балабан, перебив торопливо. –
Я об этом слыхал, и давно испытать
Всякий метод хочу особливо!»

«Но, любийственный мой, голубийственный мой, –
Молвил дядя, – забудь свою ловлю,
Если Снарк твой – Буджум, если хочешь домой
Возвратиться под милую кровлю!»

«Это так, это так», – я твержу поутру,
И весь день, и глубокою ночью,
И дрожу, как осиновый лист на ветру,
Ибо смерть свою вижу воочью!

«Это так, это так…» – «Это слышал тут всяк, –
Балабан возмутился. – Не плакать!»
Но несчастный заплакал: «Мой страх не иссяк,
Я готов без конца этотакать!

И кресала во сне всё мерещатся мне,
И мелькают свечные огарки,
Привиденья салат в сновиденье солят…
Это значит: я помню о Снарке;

И я помню, что если то будет Буджум,
Я уйду от расправы едва ли,
Я услышу гип-гип-гипнотический шум
И исчезну в СНАРКозном провале!»

ФИНТ ЧЕТВЁРТЫЙ
ОХОТА

Был суров Балабан, хмуробров Балабан:
«Отчего же вы раньше молчали?
Нынче Снарк у дверей! Отчего ж вы, злодей,
На причале смолчали вначале?

У меня под рукой, растакой-рассякой,
СНАРКачей не бывало сморканьше!
“Так и так, мол друзья, непригодственный я”, –
Заявить вы могли бы пораньше!

Объяснившись теперь, сволочувственный зверь,
Вы же схлыздили, подлый агрессор!» –
«Покидая причал, я как раз не молчал, –
Отвечал печенюжный профессор. –

На меня вы повесьте хоть свору собак,
Я носить ее буду покорно,
Но фальшивых претензий – уж этих-то бяк
За собой не признаю упорно!

Я уведомил наш дорогой экипаж,
Объяснившись на чистом Иврите,
Но забыл я, увы, что на Инглише вы
С малолетства, друзья, говорите!»

«Невеселый роман, – проворчал Балабан. –
Но – забудемте бяки и враки.
Припозднились и так, но поймёт и дурак,
Что на драки не ходят во мраке!

Закругляюсь на том. Остальное потом
Доскажу как-нибудь на досуге.
Нынче Снарк у дверей! Чем поймаем скорей,
Тем скорей мы прославимся, други!

Мы напёрстком сумеем его поразить,
И надеждою пылкой, и вилкой,
Жел/дорожною акцией будем грозить,
И обмылком, и злобной ухмылкой!

Ибо Снарк необычен везде и во всём,
И его не поймать без подходца,
Но его мы возьмём, даже если при сём
Невозможное сделать придется!

Ибо Англия ждёт… – А сейчас – мой приказ
Что составлен не столь шедеврально:
Осмотреть надлежит боевой реквизит,
Приготовиться к битве морально.

И Банкир перевёл векселя в штепселя
С индексацией шила на мыло,
И решительный Булочник, дух веселя,
Причесался достойно и мило.

А Башмачник и Брокер точили топор,
Не чинясь помогали друг дружке,
Но сплетал кружева вдохновенный Бобёр,
Равнодушный ко всей заварушке.

И всё плёл, и всё плёл, и вотще Балабол,
Адвокатский свой пыл обнаружив,
Говорил о делах, где банкротство и крах
Начинались с плетения кружев.

Биллиардный Игрок поработал мелком
И украсил свой нос маркировкой,
Потому что Башмачник был сильным стрелком,
Но в пути пренебрёг тренировкой.

Невротический страх испытал Бедокур
И явился на битву во фраке,
Словно шёл на обед, отвальсировав тур,
Отграссировав светские враки.

«Полагаю, знакомство б со мной не отверг
Наш противник, достойнейший гуру?» –
«После дождичка, сэр, со среды на четверг», –
Обещал Балабан Бедокуру.

Удивился Бобёр, что такой хулиган,
Как сметана на блюдечке, скиснул.
Даже Булочник – крепкий, надёжный болван, –
Даже он подмигнул и присвистнул.

Закричал Балабан: «Прекратите свой крик! –
(Он не снёс Бедокуровых жалоб.) –
Для сраженья с мозгучею птицей Чирик
Вам себя поберечь не мешало б!»

ФИНТ ПЯТЫЙ
БОБЁР-УЧЕНИК

И напёрстком хотели его поразить,
И надеждою пылкой, и вилкой,
Жел/дорожною акцией стали грозить,
И обмылком, и злобной ухмылкой!

И в безлюдный предел Бедокур поглядел,
И долину увидел во мраке.
Вариант проиграл и долину избрал
Для своей персональной атаки.

Но Бобёр, что непрочь был курсировать вточь,
Был стратегом того же полёта.
И столкнулись во тьме, не имея в уме,
Чтобы кто-то обидел кого-то.

«Здесь, в долине глухой, для охоты лихой
Собрались мы отважно и честно», –
Был немой уговор, – а прямой разговор
Прозвучал бы и скучно, и пресно.

Становились в пути всё ясней и ясней,
Что долина всё уже и уже,
И в холодной ночи всё тесней и тесней
Придвигались, чтоб не было стуже.

Но пронзительный крик прозвучал в этот миг
Так, что мёртвый – и тот бы проснулся,
И Бобёр неспроста побледнел до хвоста,
Неспроста Бедокур содрогнулся.

И он школьное детство припомнил в тоске,
Ибо нечто услышал в испуге,
Словно грифелем кто-то водил по доске,
Торопясь и скрипя от натуги.

«Это голос Чирика!» – вскричал Бедокур.
(«Лоботряс» – его школьная кличка.)
«Балабан подтвердил бы (ой, чур меня, чур!) –
Мне знакома ужасная птичка!

Это трели Чирика! Запомни теперь:
Это сказано было два раза.
Это крикнул Чирик! Утвержденью поверь,
Если трижды промолвлена фраза».

Но подсчёты Бобра, что довёл он до двух,
Завершились глухим междометьем,
И едва перевёл он подавленный дух,
И споткнулся на подступе третьем.

Он последнюю цифру забыл, как назло,
Но пришел в лихорадочной думе
К убежденью, что выявит это число,
Перейдя от слагаемых к сумме:

«Мы задачку решим, помудрив над большим
И ещё над каким-нибудь пальцем… –
И заплакал: – Беда! В молодые года
Я справлялся с таким матерьяльцем!»

Но сказал Бедокур: «Всё нормально, ей-ей!
Всё нормально! Не куксись уныло.
Всё нормально! Неси мне бумагу скорей
И скорей принеси мне чернила».

И Бобёр раздобыл Бедокуру чернил
И бумаги – солидную пачку.
И приполз к ним червяк, любопытствуя, как
Про-гры-зут они эту задачку.

Бедокур свысока не видал червяка,
И, не тратя минут по-пустому,
Был готов до утра просвещать он Бобра,
Объясняя предмет по-простому:

«Пишем циферку Три, а теперь, посмотри,
Извлекаем Клубнический Корень
И в конечный ответ – понимаешь ли, нет? –
Единицу вставляем, как шкворень.

Единицу – а что? – перемножим на Сто,
И на Тысячу Сто перемножим,
И поделим Стократ, и точней результат
Получить, уверяю, не сможем.

Я б методу развил, да не видно ни зги,
И, к тому же, нам дорого время,
И, к тому же, твои слабоваты мозги,
А наука – тяжёлое бремя!

Раскрою, как стилет, абсолютный секрет
И, поскольку я нынче в задоре, и
Ради знания впрок – проведу я Урок
На предмет Натуральной Истории!»

Он понёс наобум. (Он забыл, легкоум,
Сколь опасны плоды профанации:
От неясных идей – слепота у людей,
А у Нации – галлюцинации):

«Для Чирика напасть – это вечная страсть,
Что его поражает на месте:
Он рядится в пальто, что не носит никто,
Но пошьёт этак лет через двести.

Он для бедной старушки полушки не даст,
Но для той же для бедной старушки
Филантропам глаза намозолить горазд
Помаванием нищенской кружки.

Приготовишь его – на его аромат
Собираются ангел и грешник.
(В чемодане сокровище это хранят,
Но иные спускают в скворе-ш-ник.)

Посоли его клеем, в опилках свари,
И, поверь, он не будет в обиде.
Посоли и свари, но при этом, смотри,
Сохрани в симметрическом виде!»

Он почувствовал здесь, что настала пора
Прекратить бесконечные речи,
И «соратником верным» назвал он Бобра,
Положив ему руки на плечи.

И признался Бобёр (и блистал его взор
Выразительней даже, чем слёзы),
Что в Уроке ночном заключался объём
Мировой познавательной прозы.

И вернулись они без обычной грызни,
И услышали глас Балабана:
«Ваша дружба одна окупает сполна
Тошноту, ску-ш-ноту океана!»

Бедокур и Бобёр задружили с тех пор;
И страданье от засухи летней,
И дрожанье вдвоём под осенним дождём
Укрепляли союз многолетний.

Где Бобёр побобрел, Бедокур подобрел,
Там решается спор моментально.
СНАРКотический крик прокубякал Чирик,
Укрепив их союз цементально!

ФИНТ ШЕСТОЙ
СОН БАЛАБОЛА

И напёрстком хотели его поразить,
И надеждою пылкой, и вилкой,
Жел/дорожною акцией стали грозить,
И обмылком, и злобной ухмылкой.

И уснул Балабол, доказать не сумев,
Что Бобёр – кружевник непотребный,
Но давнишний кумир в сновиденье узрев,
Заседавший в Палате Судебной.

Адвокатствовал Снарк в парике и в очках,
Защищавший и справа, и слева
Молодую свинью, обвинённую – ах! –
В незаконном побеге из хлева.

Доказательства были, что эта свинья
Не пришла по команде к загону.
И толмачил Судья, каковая статья
Применяется здесь по закону.

Обвинительный акт, прозябал, сырова(к)т,
Да и Снарк был туманчив до жути…
Лишь часа через три разобралось Жюри
В сути Дела о свинском закуте.

Но ещё обвинительный акт не прочли,
Как Присяжные враз указали:
Ни словечка понятным они не сочли,
Что в судебном услышали зале.

На судейские «Ик!» адвокатское «Фиг!»
Прозвучало разумно и здраво.
Снарк промолвил: «Судья и коллеги-друзья,
Посмотрите налево-направо:

По статье об Измене грозит эшафот,
Или штрафом задавят большущим.
Обвиненье в Банкротстве само отпадёт,
Если признан клиент неимущим.

Но не может вина быть свинье вменена
В Дезертирстве – хотя бы условно,
Ибо Алиби прочно имеет она.
Это значит: свинья невиновна.

Показанья учесть попрошу, ваша честь, –
Он к Судье обратился с поклоном, –
И черту вас прошу я по Делу подвесть
В соответствии с нашим законом».

«Но в черт?х ни черт? я не смыслю», – Судья
Отвечал – и услышал от Снарка:
«Не умеете вы – подведу её я».
И подвёл, и Суду стало жарко!

Показанья Свидетелей свёл он к нулю,
Изменив на свои показанья,
И взмолился Судья: «При вердикте, молю,
Вы умерьте свои притязанья!»

И насупился Снарк, и под сводом дворца
Раздалось роковое: «ВИНОВНА!»
И схватились Присяжные все за сердца,
И упали на пол – поголовно.

И решительный Снарк произнёс приговор,
И Судья промолчал боязливо,
И вошла тишина во дворец и во двор,
Словно воды во время разлива.

«На плантации! Труд от зари до зари!» –
Прозвучали слова Адвоката.
И заметил Судья: «Хорошо для Жюри,
Для Юстиции, сэр, – СНАРКовато!»

Но тюремщик вошёл и сказал: «Господа,
Приговор ваш не стоит понюшки,
Ибо свинка покинула нас навсегда,
Десять лет, как уж нету свинюшки!»

Попрощался Судья, и ушёл отдыхать,
А за ним и Жюри потянулось,
И один только Снарк продолжал громыхать,
Ибо в нём честолюбье проснулось.

Балабол при луне это видел во сне.
Громыхание утречком рано
Было слышно не зря: то ни свет ни заря
Просыпался набат Балабана!

ФИНТ СЕДЬМОЙ
УЧАСТЬ БАНКИРА

И напёрстком хотели его поразить,
И надеждою пылкой, и вилкой,
Жел/дорожною акцией стали грозить,
И обмылком, и злобной ухмылкой.

И увидел Банкир: окружающий мир
Был прекрасней любого подарка! –
Не раскинув умом, он исчез за холмом,
Увлеченный охотой на Снарка.

И когда он с напёрстком носился в полях,
Пролетела над ним Барабашка
И схватила его. Пригвоздительный страх
Испытал он впервые, бедняжка!

«Ах, оставьте меня!» – взголошился Банкир,
Предложив ей кредит без процента,
Но она, хохотнув, ворохнула эфир
И тряхнула за шкирку клиента.

Он и в крик, он и в плач, он и впрыг, он и вскачь,
Чтобы в пасть не попасть Барабашке.
Он и хресь, он и тресь, он измучился весь
И свалился на землю в кондрашке!

Барабашки слетелись на праздничный пир
И устроили шабаш победный.
И сказал Балабан: «Я боюсь, что Банкир…» –
И ударил в свой колокол медный.

Почернел и лицом, и причинным концом
Финансист, пострадав барабашно,
И рубашка на нём побелела притом,
Поседела на нём старикашно.

И вздохнула толпа, и струхнула толпа,
Ибо встал он, и мрачный, и фрачный,
И злобесный поток, что излить он не смог,
Заменил на оскал многозначный.

И он чресла свои бросил в кресла свои,
И запел мимзистическим тоном.
И сказал Балабан, страхотой обуян,
И промолвил с трагическим стоном:

«Не страши старшину, не круши тишину,
Мы и так уж полдня – трали-вали.
Если Снарка до звёзд не СНАРКаним взахлёст,
То до ночи СНАРКаним едва ли!»

ФИНТ ВОСЬМОЙ
СНАРК ИСЧЕЗАЕТ НАВСЕГДА

И напёрстком хотели его поразить,
И надеждою пылкой, и вилкой,
Жел/дорожною акцией стали грозить,
И обмылком, и злобной ухмылкой.

Результат нулевой унижал, хоть завой,
И Бобёр, пессимист по природе,
Заскакал на хвосте при вечерней звезде,
Убедившись, что день на исходе.

«Это голос Кошмарка! – вскричал Балабан. –
Узнаю: это голос Кошмарка!
И, слыхать по всему, подфартило ему
Закогтить легендарного Снарка!»

И сказал Бедокур: «Если он за горой,
То шутник он, видать, не последний!»
И вдруг Булочник – их безымянный герой –
На горе появился соседней.

И прекрасен, и твёрд, как наследственный лорд,
Он стоял на краю каменистом,
Он застыл, словно спазм, и в провал, как в маразм,
С молодецким отправился свистом!

Закричали они: «Это Снарк и успех!»
И удвоили звёзды мерцанье,
И взорвал небеса оглушительный смех.
«Это Бу…» – раздалось прорицанье.

А потом – тишина. А потом, как струна,
Прозвенело и верхом, и низом
Непонятное «…джум!» – и пришло им на ум:
Это шум, навеваемый бризом.

Ни пера и ни пуха они не нашли,
Ни зарубку, ни мету, ни марку
Там, где Булочник нечто увидел вдали
И вплотную приблизился к Снарку.

И смеялся он так, что не вставил словцо
В эпилоге финального акта,
И внезапно исчез, не открыв им лицо,
Ибо Снарк был Буджумом, – вот так-то!

7-20.10.1998

P.S. Программа Третьего круглого стола по вопросам практического перевода постоянно обновляется и становится ещё интереснее. Спешите записаться!

Похожие записи:

Добавить комментарий

Войти с помощью: 

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *